Миры Набокова. Письмо четвертое — о Solus Rex

Милый друг,

надеюсь, ты простишь мне эту форму. Стенографировали мой доклад без моего ведома, но вышло, кажется, не хуже обычного письма — по крайней мере, голос мой ты здесь точно услышишь. А через неделю жди продолжения: вторую часть я пока только надиктовал на ходу, и машина теперь выправляет за мной спотыкающиеся фразы — об этом будет отдельный разговор.

Повод написать — серьёзный: я наконец добрался до «Solus Rex» и, кажется, подобрал ключ к той самой анти-вселенной, которую Набоков тремя романами — «Даром», «Bend Sinister» и «Приглашением на казнь» — прошивает насквозь. И ключ этот — не что иное, как фигура Годунова-Чердынцева, того самого Фёдора Константиновича, который в конце «Дара» ещё не знает, что его ждёт.

Но прежде чем я продолжу, позволь небольшое отступление — на правах читательского домысла, родившегося здесь же, в нашем книжном клубе, во время обсуждения. Ты ведь помнишь, что «Дар» — роман о том, как писатель становится собой. И вот во время обсуждения мы заметили: а что, если автор и «Bend Sinister», и «Приглашения на казнь», и «Solus Rex» — не абстрактный Набоков, а вполне конкретный Фёдор Константинович?

Сначала мы посмеялись. А потом задумались. Ведь если мы избавляемся напрочь от реальности, в которой обитают филологи, и выстраиваем текстологический анализ исключительно из контекста жизни автора — вернее, из того, что от неё осталось в бумагах, — то как мы вообще узнаём авторство? По стилю. По сквозным метафорам. По тому, что один и тот же мотив — тюремная камера, одинокая душа перед лицом абсурдной власти — возникает в текстах, подписанных вроде бы разными людьми.

Давай же проследим эту нить — от самых её истоков.

Впервые фамилия Годуновых-Чердынцевых появляется в рассказе «Круг» (1934), где описываются их быт, имение и отношения глазами стороннего наблюдателя, не принимающего участия в действии. Главная героиня рассказа — Таня, старшая сестра Фёдора, который упоминается лишь эпизодически. Затем, в 1935 году, Набоков пишет биографию Константина Кирилловича Годунова-Чердынцева, вошедшую во вторую главу «Дара». Действие самого романа охватывает три года жизни Фёдора — с 1 апреля 1926-го по июнь 1929-го, — в течение которых он внешне переживает не так много событий: меняет комнату, встречает Зину Мерц, ухаживает за ней, «а всё остальное время посвящает себя литературе». Его «героиня — не Зина, а Русская Литература», как замечает сам Набоков в предисловии к английскому переводу.

Но нас сейчас интересует не то, как Фёдор становится писателем, а то, что происходит с ним после июня 1929 года. И тут, милый друг, открывается перспектива, от которой захватывает дух.

В архиве Набокова сохранилась французская школьная тетрадь с черновыми набросками продолжения «Дара», подробно описанная Андреем Бабиковым в работе «»Дар» за чертой страницы». Согласно этим наброскам, Фёдор и Зина уже много лет женаты, живут в Париже, бездетны, их отношения далеко не безоблачны. Фёдор — автор нескольких романов, но вынужден заниматься литературной подёнщиной на киностудии. Они бедны: Зина не может одолжить племяннику своего отчима и десяти франков, располагая лишь семью сантимами. В пятой главе «Дара» Фёдор, думая о будущей жизни с Зиной, спрашивает себя: «Но нужна ли мне жена вообще? „Убери лиру, мне негде повернуться…“».

В набросках продолжения появляется и новый персонаж — юная проститутка Ивонн, дважды в неделю приезжавшая в Париж из пригорода. Фёдор, представляющийся ей «Иваном», поддаётся «игре случая» и, хотя осознаёт искусственный, даже пародийный характер этих отношений, не может их прекратить, пока телефонный звонок Зины не возвращает его к реальности.

А затем — и это самое страшное — в набросках «последней главы» Зина гибнет. Весной 1939 года она попадает под автомобиль. Фёдор в отчаянии уезжает на Лазурный берег, проводит лето в одиночестве, возвращается в Париж после начала войны. И в этой же тетради — внимание! — содержится черновик окончания пушкинской «Русалки», сочинённого Фёдором. Согласно гипотезе Александра Долинина, «Solus Rex» был задуман как «большой, сложный роман, представляющий собой продолжение «Дара» под другим названием». В заключительной сцене, уже после гибели Зины, Годунов-Чердынцев читает Кончееву своё окончание «Русалки» под звуки сирен воздушной тревоги.

Исследователи делают простой вывод о том, что «Solus Rex» и вторая часть «Дара» — это один и тот же «обширный» русский роман, реальный план повествования которого изложен в «розовой тетради», а фантастический — в «Solus Rex». При этом «Solus Rex» мог бы стать, подобно «Жизнеописанию Н. Г. Чернышевского», вставным произведением Фёдора.

Теперь, милый друг, сопоставь: кто главный герой «Bend Sinister»? Адам Круг — всемирно известный философ, только что потерявший жену Ольгу. Его нежность к сыну Давиду — единственное живое чувство в мире победившего эквилизма. Это же, по сути, тот же герой, прошедший через тот же ад потери любимой женщины. Брайан Бойд в биографии Набокова указал на сюжетную связь продолжения «Дара» с пушкинской «Русалкой», где тема утерянной любви и поиска её по ту сторону бытия является центральной. В «Ultima Thule», первой главе несостоявшегося романа «Solus Rex», герой-художник Синеусов, потерявший жену, пытается проникнуть в тайну загробного мира — тот же самый мотив, что движет Кругом после смерти Ольги. Согласно замыслу Набокова, «Ultima Thule» была первой главой «Solus Rex», а сам «Solus Rex» — продолжением «Дара» под другим названием. Так все три текста — «Bend Sinister», «Ultima Thule» и «Приглашение на казнь» — оказываются связанными не просто тематически, а сквозной фигурой их предполагаемого автора: Годунова-Чердынцева.

Но, спросишь ты, как быть с тем, что Круг — учёный, а Фёдор — поэт и прозаик? Ответ кроется в самом методе Годунова-Чердынцева как писателя. Вспомни его разбор кончеевской книги в «Даре»: он «простодушно употреблял приём так называемых межцитатных мостиков» и отвечал за автора на какую-то подразумеваемую анкету. Его кумиром был поэт Кончеев, с которым он вёл внутренний диалог, и, по замечанию одного исследователя, «Набоков указывал, что с Чердынцевым его связывала литература и чешуекрылые, но собственными чертами он наделил поэта Кончеева и беллетриста Владимирова». Автор, пишущий под маской, не обязан наделять героя своей профессией — он наделяет его своей болью. А что касается самой способности Фёдора перевоплощаться, достаточно вспомнить, как он «голым шёл по улицам Берлина» — эпизод, являющий собой «триумф его молодости, силы, здоровья и красоты». Тот, кто способен раздеться донага посреди города, способен и переодеться в чужие одежды.

В конце романа Фёдор делится с Зиной «замыслом своей новой книги о тайных методах судьбы» и объясняется ей в любви, а она отвечает: «Знаешь, временами я, вероятно, буду дико несчастна с тобой. Но в общем-то мне все равно, иду на это». Роман завершается стихами, в которых повествователь прощается с книгой, но не с созданным миром, чей «продленный призрак <…> синеет за чертой страницы <…> и не кончается строка». Эти строки — не просто поэтический образ. Это обещание продолжения, которое обернулось трагедией. Как замечает Андрей Бабиков, «продолжение «Дара» переносит героев в схожие сумрачные обстоятельства — в предвоенный эмигрантский Париж и на юг Франции», и вопреки взятому в «Даре» тону, «вторая часть романа становится одним из самых мрачных его замыслов».

Именно там, в Париже, на рубеже тридцатых и сороковых, Годунов-Чердынцев и создаёт — вернее, должен был создать, судя по гипотезе Долинина, — роман «Solus Rex». Но роман не был дописан. Спустя два года Набоков окончательно прекратил работу над ним, а замысел, как это случается с недописанными текстами, рассыпался на осколки: две главы, опубликованные порознь, и «Русалка», сочинённая первоначально как произведение Годунова-Чердынцева.

Однако сам герой не исчез. Он лишь сменил маску — как делал это на протяжении всей своей литературной биографии. И здесь начинается самое любопытное, ради чего я, собственно, и пишу это письмо.

В начале 1940-х годов Фёдор Годунов-Чердынцев, переживший гибель жены, оказавшийся в Париже под звуки сирен воздушной тревоги, начинает писать роман о философе, который теряет жену и сына. Это — «Bend Sinister». Затем — роман о человеке, сидящем в камере в ожидании казни. Это — «Приглашение на казнь». Оба текста пронизаны темой смерти любимой женщины и одиночества героя перед лицом абсурдной, бесчеловечной власти. Оба наследуют платонические мотивы — происхождение героя «по прямой линии от тех перволюдей, души которых были сотворены Демиургом из божественной «неделимой и непроницаемой» звёздной сущности», как пишут исследователи. И оба, каждый по-своему, пытаются ответить на вопрос, который мучил ещё Синеусова в «Ultima Thule»: возможно ли пробиться к утраченному «ты» сквозь толщу бытия?

Теперь о самих текстах. А точнее — о том, как они создавались и что об этом говорил автор. Потому что в истории их создания, как в хорошей увертюре, уже звучат все темы, которые я разверну в следующем письме.

Вообрази: 1934 год, Набоков — ещё не мэтр американской литературы, а всего лишь Владимир Сирин, русский эмигрант в Берлине, — работает над огромным, самым русским своим романом «Дар». В какой-то момент он доходит до четвёртой главы, до «Жизни Чернышевского», и вдруг — останавливается.

«Приглашение на казнь» было написано в рекордно короткие сроки. Первый вариант романа был создан всего за две недели — с конца июня до середины июля 1934 года. Двухнедельный порыв — и готово. Доработка и отшлифовка были закончены в декабре этого же года. Замысел одного из лучших русскоязычных произведений Набокова возник в самый разгар работы над «Жизнью Чернышевского» — вставным текстом романа «Дар». В отличие от «Дара» и многих англоязычных романов, замысел которых писатель мог вынашивать на протяжении нескольких лет, «Приглашение на казнь», по словам самого Набокова, было создано в период «одного двухнедельного чудесного возбуждения и непрерывного вдохновения».

И вот тут — самое важное для нашей гипотезы. Набоков прервал работу над «Даром», чтобы написать «Приглашение на казнь». Фёдор Годунов-Чердынцев, работая над биографией Чернышевского, тоже мог отвлечься на что-то более срочное. Исследователи убедительно доказывают, что центральный сюжет — узник в ожидании казни — восходит к несчастливой истории самого Чернышевского. Оказывается, что не только «Жизнь Чернышевского», но и «Приглашение на казнь» — роман о Чернышевском, автор которого переосмысляет гражданскую казнь и тюремное заключение своего героя, обращаясь к автобиографическим набоковским прамотивам. Два текста — «Дар» и «Приглашение на казнь» — связаны не просто биографически, а чем-то вроде сообщающихся сосудов: герои перетекают из одного романа в другой, меняя имена, но сохраняя суть. Так и у Годунова-Чердынцева: биография Чернышевского стала мостом к метафизическому роману об узнике и палаче.

Теперь — внимание. В 1959 году, готовя английское издание, Набоков роняет фразу, которая, на мой взгляд, объясняет вообще всё — и про этот роман, и про всю его анти-вселенную. Он называет «Приглашение на казнь» «голосом скрипки в пустоте» — «a violin in a void». Исследователи подчёркивают: Набоков в предисловии утверждает, что история Цинцинната не имеет отношения к какой-либо стране или идеологии. Не оруэлловский грохот, не хакслиевский гул — одинокая скрипка. Эмигрантские рецензенты, кстати, были в недоумении: ждали социальной сатиры, а получили метафизический кошмар.

Но это определение — ключ ко всему. В пустоте, где нет ничего настоящего, звучит только чистая, одинокая нота. И нота эта — Цинциннат. И в нашей гипотетической вселенной Антитерры эта скрипка звучит не в пустоте, а в том самом поле, где мы оставили Олю и Антуана с мольбертами. Помнишь, в первом письме я писал о них? Звук её — та самая вибрация, которую Цинциннат слышит в своей камере.

Набоков не раз говорил в интервью, что из всех своих романов наибольшую любовь он питает к «Лолите», но самое большое уважение — именно к «Приглашению на казнь». Писатель такого масштаба выделяет среди всего созданного не самый известный, а самый метафизический свой текст. С исследовательской точки зрения, происхождение главного героя — платоническое, то есть по прямой линии от тех перволюдей, души которых были сотворены Демиургом из божественной «неделимой и непроницаемой» звёздной сущности.

А теперь, милый друг, я хочу подвести итог тому, что мы знаем о связях между этими героями. Это важно, потому что без этого наша гипотеза остаётся лишь красивой догадкой.

Мне кажется, что самая прочная и документально подтверждённая связь — между Синеусовым и Чердынцевым. Согласно гипотезе Александра Долинина, «Solus Rex» задумывался как продолжение «Дара» под другим названием. Оба героя потрясены утратой любимой женщины. В черновиках второго тома «Дара», после гибели Зины, Фёдор читает Кончееву своё окончание пушкинской «Русалки». В «Ultima Thule» художник Синеусов пытается разгадать тайну жизни и смерти, чтобы приблизиться к умершей жене. Исследовательница Ирена Ронен отмечает «тематическую связь „Русалки“ с продолжением истории Годунова-Чердынцева и главой о художнике Синеусове». Синеусова, как и Годунова-Чердынцева из второй части «Дара», тянет к воде — как и пушкинского князя из «Русалки». Правда, есть и возражения: разные профессии (Фёдор — поэт и прозаик, Синеусов — художник), разные судьбы. Кроме того, Андрей Бабиков настаивает, что «Solus Rex» был не продолжением «Дара», а промежуточной, отдельной работой. Но в целом эта связь — твёрдая опора для нашей гипотезы.

Связь Круга и Чердынцева — более гипотетическая, но очень логичная. Если продолжение «Дара» предполагало гибель Зины, то Круг — это, по сути, тот же герой, прошедший через тот же ад потери любимой женщины. Фёдор в «Даре» — поэт, Круг — философ. Но оба они противостоят абсурдной, бесчеловечной власти. Имя «Круг» может быть отсылкой к идее круга, которая в «Даре» выступает организующим принципом. В рассказе «Круг» (1934) фамилия Годуновых-Чердынцевых появляется впервые. В «Bend Sinister» имя одного из солдат-эквилистов — Гурк (Krug, прочитанное задом наперёд). Конечно, есть и контраргументы: разные профессии и миры, разный масштаб трагедии — Круг теряет и жену, и сына. Но сама идея сквозной фигуры автора, создающего эти миры после личной трагедии, остаётся убедительной.

А связь Цинцинната и Чердынцева — самая тонкая, но и самая красивая. Исследователи прямо относят Годунова-Чердынцева и Цинцинната к героям, типологически близким автору — в интеллектуальном, моральном и духовном плане. Цинциннат, благодаря своему «дару», остаётся жить, когда вокруг рушится мир лже-бытия. Название романа «Дар» и само имя Фёдора («Божий дар») — не случайны. Оба текста связаны через фигуру Чернышевского: косноязычие, стилистическая убогость и навязчивое топтание повторов, характерные для манеры Чернышевского, многократно воспроизводятся в «Приглашении на казнь». Против: разные судьбы, разные миры, отсутствие прямой связи. Но общий мотив «дара» и творческой личности, близкой автору, делает эту связь оправданной.

И вот что важно: три произведения — «Приглашение на казнь», «Ultima Thule» и «Bend Sinister» — наиболее отчётливо обозначили стремление Набокова «пробиться в свою вечность»; их сближает общий путь поиска «от Платона», а сходство фабул, мотивов, героев, имён является уже следствием. Но если Набоков — создатель, то Годунов-Чердынцев — его герой, который сам стал творцом. И в этой точке, милый друг, мир «Дара» перестаёт быть просто романом — он становится альтернативным надмиром, в котором автор и персонаж меняются местами.

Исследователи прямо говорят, что «Solus Rex» отбрасывает свет на «Дар». Если мы принимаем, что Черновик продолжения «Дара» объединяется с «Solus Rex», то Фёдор Годунов-Чердынцев в конце «Дара» не просто заканчивает роман — он становится «одиноким королём», только в более трагическом плане. Это меняет всё. Мы читаем «Дар» не как завершённый роман о счастливом поэте, а как первую часть трилогии, где герой обретает голос, чтобы потом потерять всё.

У Набокова «царь» или «король» — это фигуральные титулы художника. Творец у него приобретает исключительную позицию, становится избранным, одним из немногих, кто обладает редким даром. В «Даре» показано развитие художника Фёдора, и в конце романа он получает этот фигуральный титул «короля». В «Solus Rex» этот титул обретает трагическое звучание. «Одинокий король» — это не просто шахматный термин (король, оставшийся без защиты), но и метафора художника, который создал свой мир, но остался в нём один.

Исследователи выделяют сюжет «одинокого короля» как сквозную линию, проходящую через всё творчество Набокова. Он последовательно развивается в «Трагедии господина Морна» (1924), «Подвиге» (1932), «Приглашении на казнь» (1936), «Бледном огне» (1962) и в рассказе «Ultima Thule» (1939), который вместе с фрагментом «Solus Rex» входит в состав незавершённой второй части «Дара». Этот сюжет продолжает жить и развиваться от романа к роману, никогда не находя завершающего воплощения. Присутствие дополнительного «теневого» сюжета позволяет создать эффект смысловой незавершённости наличной художественной реальности.

Все четыре текста — «Жизнеописание Чернышевского», «Приглашение на казнь», «Ultima Thule» и «Solus Rex» — объединяет тема роковой ошибки. Чернышевский ошибочно принимает явления материального плана за проявление духовного начала; Цинциннат первоначально принимает бутафорский мир за реальный; Синеусов считает Фальтера человеком, пережившим откровение; герой «Solus Rex» соглашается занять чужое место и в итоге проживает чужую жизнь. Можно сказать, что страх подмены является основной экзистенциальной ситуацией, в которой находятся герои Набокова. И Годунов-Чердынцев — не исключение.

И ещё один важный слой — пушкинский. Брайан Бойд указал на сюжетную связь продолжения «Дара» с пушкинской «Русалкой». Набоковское окончание «Русалки», сочинённое первоначально как произведение Годунова-Чердынцева, было напечатано в следующем после публикации «Ultima Thule» номере «Нового журнала». Исследователи отмечают, что набоковская русалка, как и в русской фольклорной традиции, устойчиво ассоциируется с полевыми цветами. В «Других берегах», вспоминая о своей первой любви, Набоков упоминает «кольцовские цветы», отсылающие к кольцовской «Песни русалки». В англоязычных романах Набокова этот мотив распространяется на шекспировскую русалку Офелию. Как пишет П. Мейер, «разные русалки сливаются в одну, словно в зеркале Сударга: шекспировская Офелия всплывает в пушкинских водах».

Набоков писал «Solus Rex» в Париже зимой 1939–1940 годов. В мае 1940 года, уехав в США, он прервал работу и больше к ней не возвращался. В апреле 1941 года он сообщил Эдмунду Уилсону: «Я уехал из Европы в середине огромного русского романа, который скоро начнет сочиться из какой-нибудь части моего тела, если я по-прежнему буду держать его внутри». Отказавшись от продолжения «Solus Rex», в конце 1941 — начале 1942 года Набоков отказывается и от продолжения «Дара». Были опубликованы только две главы книги: «Solus Rex» в «Современных записках» (1940) и «Ultima Thule» в «Новом журнале» (1942). Оставшуюся часть незаконченной книги автор в своё время уничтожил.

И вот теперь, милый друг, я хочу рассказать тебе о том, что меня не отпускает уже несколько недель. О том, как Набоков — уже в Америке, уже перешедший на английский — открывает старую тетрадь, вывезенную из Франции, и видит там Фёдора и Зину, которые живут в Париже, ссорятся, беднеют, теряют друг друга. И как он закрывает эту тетрадь и больше никогда к ней не возвращается.

На тетради стоит разрешительный штемпель французской цензуры. Её вывозили из Франции в Америку. Это не просто архивный факт. Это — метафора. Текст, который пересёк океан, чтобы выжить. Текст, который ждал.

И вдруг меня осенило. А что, если эта тетрадь — не просто черновик? Что, если это портал? Что, если Набоков не отказался от продолжения «Дара», а спрятал его — в других книгах, в других героях, в других языках?

Я назвал этот замысел «Долг».

Название пришло не сразу. «Плата», «Возвращение», «За чертой страницы». Но потом я вспомнил «Моцарта и Сальери»:

«Как будто тяжкий совершил я долг, / Как будто нож целебный мне отсек / Страдавший член!»

У Пушкина «долг» Сальери — убийство гения, которое он оправдывает служением искусству. У Набокова смысл переворачивается: не убийство, а сохранение. Донести русское слово через войну, через эмиграцию, через смерть.

«Долг» — это и денежный долг (Фёдор и Зина бедны, он ищет работу у «мерзких киноторгашей»), и долг перед искусством (закончить «Русалку»), и долг перед памятью (после смерти Зины — продолжать жить и писать), и долг как «долгота» — длительность жизни художника, который не может воплотить всего себя, но пытается.

И ещё одно. В черновиках Набокова есть стихотворение, которое приписывают Пушкину, но на самом деле оно принадлежит Кондратию Рылееву, 1822 год:

Долго ль, други, рабствовать нам. / Утомленная враждой, / Вся Украина ждет покою! / Жаждут мира все душой.

Этот голос из XIX века отзывается в XXI. Война, границы, «рабство» и «свобода» — эти категории не устарели. И я подумал: если «Дар» — роман о том, как поэт обретает свой голос, то «Долг» — роман о том, что он делает с этим голосом, когда мир рушится.

Я попробовал представить, как мог бы выглядеть этот роман. Не как академическая реконструкция, а как живой текст. Как продолжение той самой книги, которую Набоков не дописал.

А теперь представь: Фёдор и Зина живут в однокомнатной квартире в предвоенном Париже. Они бедны. Фёдор пытается писать, но вынужден встречаться с «мерзкими киноторгашами» в поисках заказа на сценарий. Зина работает. Их отношения — не те, что в Берлине. Они устали друг от друга, но не могут расстаться.

Однажды Фёдор застаёт у себя дома нежданного гостя — племянника Щеголева Кострицкого, развивающего профашистские взгляды. Фёдор говорит Зине: «…я собирался сесть писать, я мечтал, что сяду писать, а вместо этого нахожу этого сифилитического прохвоста <…> У нас одна комната, и мне негде спрятаться». Он уходит, и из следующих сцен становится ясно, что они с Зиной уже в разлуке.

И вот что происходит дальше. Центральная часть черновиков описывает два свидания Фёдора с Ивонн — проституткой, дважды в неделю приезжавшей в Париж из пригорода. Фёдор представляется ей Иваном. Он понимает искусственный, пародийный характер этих отношений, но не может их прекратить. Лишь телефонный звонок Зины с Лазурного Берега кладёт конец этой связи. Эти сцены позже были использованы Набоковым в начале «Лолиты».

А затем — и это самое страшное — Зина гибнет. Весной 1939 года она попадает под автомобиль по дороге к Щеголевым. Фёдор приходит в полицейский участок и видит её мёртвой, завернутой в простыню. Панельная монетка, которая в конце «Дара» должна была принести счастье, не сработала.

После смерти жены Фёдор вместе с сестрой Таней собирает вещи, ночует у неё «в одной постели» и рано утром, не дожидаясь похорон, уезжает на юг. Он медленно приходит в себя. Весной он переживает короткий роман, затем проводит лето в полном одиночестве в Мулине, где ловит бабочек. Он осознаёт: осталось только слово. Только литература.

А затем — финал. Встреча Фёдора с Кончеевым (в рукописи — Кащеев или Кощеев). Впервые после двух воображаемых разговоров они беседуют на самом деле. Их беседа происходит в военном Париже под вой сирен воздушной тревоги.

Фёдор читает Кончееву своё окончание пушкинской «Русалки». В конце он задаёт вопрос: «Как вы думаете, донесем, а?» Кончеев отвечает с усмешкой: «Что ж, все под немцем ходим».

Текст второй части оканчивается замечанием рассказчика: «Он не совсем до конца понял то, что я хотел сказать».

Для меня этот замысел — ключ ко всему. К тому, как Набоков представлял себе судьбу своего героя. К тому, что происходит с художником, когда он обретает голос, а потом теряет всё.

«Дар» — это роман о возможности. Молодой поэт обретает свой голос, находит любовь, пишет книгу о Чернышевском. Всё складывается, всё обещает. Финал: «продленный призрак <…> синеет за чертой страницы <…> и не кончается строка». Мир открыт, будущее светло.

«Долг» — это плата за дар. Трагедия. Зина гибнет. Фёдор одинок, беден, вынужден торговать талантом. Война рушит всё. Единственное, что остаётся, — слово. Закончить «Русалку». Сохранить русскую литературу. Донести.

Набоков отказался от этого замысла. В конце 1941 — начале 1942 года он отказывается от продолжения «Дара». Вместо этого он печатает в «Новом Журнале» заключительную сцену к пушкинской «Русалке». Причины: переход на английский язык, начало работы над «Bend Sinister», смерть матери и начало войны.

Но сам герой не исчез. Он лишь сменил маску. Фёдор Годунов-Чердынцев, переживший гибель жены, оказавшийся в Париже под звуки сирен, начинает писать роман о философе, который теряет жену и сына. Это — «Bend Sinister». Затем — роман о человеке, сидящем в камере в ожидании казни. Это — «Приглашение на казнь».

Так замысел «Долга» рассыпался на осколки. Но осколки эти стали другими романами.

Ты помнишь методологию, которую я называю ДИН? Эвристика домысла на исследовательских началах. Четыре принципа, которые мы используем, чтобы войти в мир Набокова, не разрушая его.

Первое — зеркальность. Каждый эпизод «Долга» должен отражаться в другом тексте Набокова. Смерть Зины — в «Bend Sinister». Свидания с Ивонн — в «Лолите». Беседа с Кончеевым — в «Даре» за чертой страницы.

Второе — символичность. «Долг» — это не просто название. Это ключ, который связывает весь замысел. Долг перед искусством. Долг перед памятью. Долг как «долгота» — длительность жизни художника. Пушкинский «долг» Сальери, перевёрнутый набоковским смыслом.

Третье — ирреальность. «Долг» — это текст, который находится между реальностью и вымыслом. Фёдор и Зина уже не совсем «персонажи» «Дара». Они стали самостоятельными сущностями, которые живут за чертой страницы. В «розовой тетради» есть деталь, которую я не упомянул: после смерти Зины Фёдор видит её во сне. Она говорит ему: «Я не умерла. Я просто перешла в другую книгу». Это не просто сон. Это онтологическое заявление. Зина знает, что она — персонаж. И она говорит об этом.

Четвёртое — двоемирие. «Долг» — это мост между Террой и Антитеррой. Война, смерть, эмиграция — всё это Терра. Слово, «Русалка», диалог с Кончеевым — это Антитерра. В «Даре» Фёдор обретает свой голос. В «Долге» он теряет всё, кроме этого голоса. И этот голос становится его единственной реальностью.

В «Вселенной Сирина» нет завершённых текстов. Есть только порталы. «Долг» — это портал, который соединяет «Дар» с английскими романами.

Сцены свиданий Фёдора с Ивонн перешли в начало «Лолиты». Тема гибели жены под колёсами автомобиля — в «Bend Sinister» и в «Приглашение на казнь». Финал с чтением «Русалки» под звуки сирен — в «Даре» за чертой страницы.

Это не «отказ от замысла». Это распад одного текста на множество порталов. Каждый из этих порталов ведёт в другой роман, но все они — осколки одного зеркала.

И я подумал: а что, если собрать их обратно? Не как научную реконструкцию, а как живой текст. Как продолжение той самой книги, которую Набоков не дописал.

Во-первых, это даст нам возможность увидеть «Дар» по-новому. Не как завершённый роман о счастливом поэте, а как первую часть трилогии, где герой обретает голос, чтобы потом потерять всё.

Во-вторых, это позволит нам понять, как Набоков представлял себе судьбу художника. Не как триумф, а как трагедию. Как долг, который нужно оплатить.

В-третьих, это даст нам возможность продолжить его игру. Ту самую игру, в которую он играл с читателем на протяжении всей жизни. Игру, где автор и персонаж меняются местами, где реальность и вымысел переплетаются, где текст никогда не заканчивается.

Помнишь финал «Дара»?

«И для ума внимательного нет границы — там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, — и не кончается строка».

Набоков не поставил точку. Он оставил пространство для продолжения. И я хочу войти в это пространство.

Вместе с тобой.

Я знаю, что это звучит безумно. Реконструировать ненаписанный роман Набокова — это почти кощунственно. Но я думаю, что Набоков бы нас понял. Он сам был игроком. Он сам любил головоломки. Он сам верил, что текст никогда не заканчивается.

И если «Долг» когда-нибудь будет написан, он станет не просто продолжением «Дара». Он станет доказательством того, что литература — это не то, что написано, а то, что продолжает писаться. Что книга живёт до тех пор, пока её читают, перечитывают, переписывают. Что дар — это не только то, что получаешь, но и то, что отдаёшь.

В «Вселенной Сирина» нет завершённых текстов. Есть только порталы. И «Долг» — это портал, который я хочу открыть вместе с тобой.

Годунов-Чердынцев — «сильный, здоровый, молодой, полон счастливых предчувствий» — в конце «Дара» ещё не знает, что его ждёт. Но мы, заглянувшие за черту страницы, уже знаем: смерть Зины, одиночество, война. И может быть, именно для того, чтобы пережить всё это, он и создаст — сперва в воображении, а затем на бумаге — миры, в которых его боль обретёт форму.

На этом, пожалуй, прервусь. Через неделю, если позволишь, пришлю тебе продолжение — вторую часть, которую я пока только надиктовал на ходу. Там будет самое интересное: кукольное общество, механический паук, историческая траектория от Падукграда до камеры Цинцинната и связь всего этого с нашими дельфинами.

А пока — спокойной ночи, ангел мой. Мне важно, что ты скажешь. Напиши, когда сможешь.

Весь твой,

— А.К.