В поисках Пруста I По направлению к Фёдору

Из переписки с Арменом Захаряном

Письмо публикуется с любезного разрешения автора. Оно было написано вскоре после выхода книги Армена Захаряна «Беседы о романе Марселя Пруста «В поисках утраченного времени»» — и стало одним из многих откликов, которые пришли в рамках «Пруст-проекта» — совместного чтения романа с литературным каналом «Армен и Фёдор». Автор письма, как и многие его читатели, проходил лабиринт «Поисков» в одиночку, но с указателем, который ему дали лекции. Это письмо — попытка осмыслить этот опыт.

Дорогой Армен (и Фёдор),

благодарим вас за ответ и поздравляем с выходом книги. Весть о ней пришла ко мне в тот самый момент, когда я планировал пробраться сквозь «Поиски утраченного времени», и я открыл её не случайно. Ваши лекции о Прусте стали для меня не столько путеводителем, сколько указателем к чтению — а это, на мой взгляд, самое ценное, что может сделать книга о книге. Я хочу поделиться с вами тем, что я пережил, читая «Сторону Сванна». Ваш проект помог мне не потеряться в этом лабиринте, но сам лабиринт я всё равно проходил один — с той особенной смесью восторга и растерянности, которая, наверное, и есть лучший способ читать Пруста.

Первое, что меня поразило, — это голос рассказчика. В самом начале Марсель представился мне как взрослая душа, по ошибке запертая в теле мальчика. Я не мог избавиться от странного образа: карлик с напомаженной головой и усами — тот самый Марсель Пруст с фотографий, — который вдруг оказался внутри ребёнка, взирающего на мир с той же пронзительной зрелостью, что и его будущий автор. Контраст между ускользающим, почти бесплотным «я» рассказчика и его узнаваемой, слишком человеческой внешностью создавал эффект, будто я читаю автороманографию — текст, где всё вроде бы настоящее, но ничего нельзя проверить. И вот тогда, в этом ощущении неловкости и узнавания, я вернулся к началу. Я перечитывал его несколько раз, и каждый раз оно действовало как заклинание:

Долгое время я ложился спать рано. Иной раз, стоило мне потушить свечу, глаза мои смыкались так быстро, что я не успевал подумать: «Засыпаю». А спустя полчаса меня будила мысль о том, что надо сделать над собой усилие и уснуть; я хотел отложить том, который, казалось, все еще у меня в руках, и задуть огонек; во сне я непрестанно размышлял над прочитанным, но размышления эти принимали несколько неожиданный оборот; мне чудилось, что я сам — то, о чем говорится в книге: церковь, квартет, соперничество Франциска I с Карлом V. Это ощущение удерживалось еще несколько секунд после пробуждения; оно не задевало сознания, но заволакивало глаза пеленой, мешая понять, что свеча уже погасла. Потом оно постепенно блекло — так после переселенья душ блекнет память о прошлых жизнях — сюжет книги отступал в сторону, от меня зависело, относить его к себе или нет; тут же я вновь обретал зрение и немало удивлялся, обнаружив вокруг темноту, сладостную и отдохновенную для глаз, но, быть может, еще больше для ума, которому она представлялась беспричинной, непостижимой, воистину темной. Я гадал, какой теперь может быть час; я слышал посвист поездов, он издалёка, словно птичье пенье в лесу, напоминал о расстоянии и рассказывал мне о протяженности пустынных полей, по которым путешественник спешит к ближайшей станции; и тропа под ногами навсегда запомнится ему возбуждением от новых мест, непривычных поступков, недавней беседы и прощания под чужой лампой, которые еще преследуют его в ночном безмолвии, и грядущей радостью возвращения.

В этой фразе — «мне чудилось, что я сам — то, о чем говорится в книге» — для меня вдруг развернулась спираль. Книга, которую Марсель держит в руках, — история о соперничестве Франциска I с Карлом V, — как позже окажется, лишь тень другой книги, его любимой «Истории Меровингов». И в этом одном абзаце я вдруг увидел, как работает весь роман: Голо из «Золотой легенды» о Женеве Брабантской — одной случайной ассоциацией — становится героем «Поисков». Так же, как кровать из Комбре, Бельбека, Парижа и Венеции проносится в сознании Марселя, так же в голове мелькают Бальзак, Гюго, Стендаль, Флобер, Бодлер, Толстой и Достоевский. Позже я понял: это и есть способ существования романа — он закручивается спиралью, которую невозможно увидеть целиком, потому что в тексте она выражена лишь изгибом.

Но ещё до того момента, когда я это понял, сам фокус моего чтения начал смещаться. Сначала это была семья — тётя Леония, прикованная к своей кровати и живущая в мире ритуалов и маленьких тираний; Франсуаза, кухарка, наделённая крестьянской жестокостью и верностью, готовая перерезать цыплёнку горло с той же бесстрастной решимостью, с какой следила за порядком в доме; дедушка, друг юности Сванна, хранитель памяти о старых временах; бабушка, с её нежной, почти болезненной чуткостью к красоте и правде; мать — её поцелуй на ночь, вокруг которого строится целая вселенная страха и надежды; и отец, чьё слово казалось законом, но чья редкая мягкость могла перевернуть всё с ног на голову. И ещё тётя Элизабет, чей дом становился частью летнего Комбре; дядя Адольф, тот самый, чья ссора с семьёй навсегда изменила привычный уклад; Легранден, светский сноб с двойным дном, который так старательно избегал встречи с собственной сестрой; и даже Блох — друг, появившийся чуть позже, но уже несущий с собой запах иного, чужого мира. Они все создавали Комбре — медленный, замкнутый, уютный мир, где время текло как сироп, где каждый звук колокольни был событием, а прогулка в сторону Мезеглиза или Германта — целым приключением. Казалось, роман будет вращаться вокруг них, вокруг этого мира, где всё на своих местах. Однако я знал — или, скорее, догадывался, — что Сванн не исчезнет бесследно. Что он вернётся и станет зеркалом для чувств Марселя, особенно в истории с Жильбертой, и что часть его облика — та, что не войдёт в роман, — переложится на самого рассказчика. Сванн из наблюдаемого человека становится героем романа. Героем вашего времени — сказал бы я Прусту.

Но я не был к этому готов. «Любовь Сванна» сбила меня с толку: идейно и тонально она настолько далека от детства Марселя, что вера в единство «Поисков» начала ускользать. Мне представилось, что я читаю совсем другой роман — роман XIX века, в манере Флобера: «Госпожа Одетта» с её камелиями, ревностью и светскими салонами. Ещё до чтения и несколько раз во время него мне представлялись «Поиски» как нечто вроде «Жизни и мнений Марселя Пруста, джентльмена», — и вдруг этот регистр сменился на совершенно иной. Ведь, как и многим другим читателям, представлялось, будто «Поиски» — нечто вроде того, что ныне называют автофикшн, а не сериал а-ля «Усадьба de Guermantes».

В этом воображаемом романе эпизод с мадленкой — был образцом того, как будет работать весь роман: толчок, воспоминание, разворачивание прошлого. Но основное действие, как я только позже понял, притворяется линейным временем. На самом деле оно всегда идёт по той спирали, которую я уже упоминал. И здесь, с вашего позволения, я хочу впустить в это письмо ещё один голос — тот, который внутри меня всё проясняет. В своих лекциях по зарубежной литературе Набоков говорит о Прусте с удивительной ясностью. Он настаивает на главном, что я интуитивно чувствовал: «…книга не зеркало нравов, не автобиография, не исторический очерк. Это чистая выдумка Пруста, как «Анна Каренина» Толстого или «Превращение» Кафки». А весь роман он определяет как «поиски клада, где кладом служит время, а тайником — прошлое».

Эти слова Набокова стали для меня тем самым ключом, который повернул замок: «Поиски» — это роман о чтении. О том, как книги входят в нас и становятся нами. И здесь я возвращаюсь к началу. К той книге о соперничестве Франциска I и Карла V, которую Марсель держит в руках, засыпая, и которая оказывается лишь тенью другой книги. К Голо из «Золотой легенды», который одним абзацем становится героем «Поисков». К тем бесчисленным мирам, которые проносятся в голове, когда мы читаем. Чтение — это форма понимания мира. Чтение и интерпретация памяти — форма запоминания и восприятия людей и явлений. И, возможно, единственная форма остановить время и преодолеть смерть. Обо всём этом говорится в ваших лекциях, я же пришёл к этому во время чтения «Дара», где в третьей главе, как оказалось, давно лежала тень «Сванна».

И, возможно, именно поэтому моё первое, дочитательское представление о Прусте вдруг обрело голос. За три месяца до того, как я начал читать «Поиски», мне нужно было сложить стихотворение с участием Пруста. Я не знал тогда, что пишу о том, что мне ещё предстоит пережить. И как бы оно ни было несовершенно, что-то в книге я угадал:

ПОИСКИ УТРАЧЕННОГО 
время третий третий час 
утраченное поиск глаз 
во время чтенья ты и я 
по направленью к савану 
хотела честно но лгала 
хотел по чести предал я 
а человек — вокруг себя 
что нить часов в порядке всех миров
 между салоном и гармонью 
сознанье движется любовью 
болью словом я
всю жизнь
хочу 
читать тебя

Простите за сумбурность. Когда я перечитываю Пруста, меня охватывает странное чувство: как будто я сам — персонаж ненаписанного романа. Как будто я стою на той же улице, смотрю на ту же церковь в Комбре и пытаюсь разобрать, где заканчивается сон и начинается явь. И, возможно, в этом и есть главный дар, который Пруст оставляет нам, — способность жить одновременно в нескольких временах. Я не знаю, научился ли я этому. Но я чувствую, что начал учиться.

С приветом Фёдору,
Артем

В поддержку «Пруст-проекта» — совместного чтения романа «В поисках утраченного времени» с литературным каналом «Армен и Фёдор».

Переходите на наш сайт, чтобы присоедениться к книжному клубу. Подписывайтесь на наш телеграм-канал.

Книга Армена Захаряна «Беседы о романе Марселя Пруста «В поисках утраченного времени»» доступна для заказа.